Усиление роли российской политики в регионе Ближнего Востока, прежде всего, ассоциируется с прямым участием в сирийском конфликте (начиная с осени 2015 г.). При этом участие Москвы в двух других главных кризисах в регионе — ливийском и йеменском — на протяжении последнего времени оставалось значительно более скромным. Можно утверждать, что если рассматривать три базовые формы вовлеченности (в качестве второстепенной воюющей стороны; в качестве второстепенной поддерживающей стороны; в качестве третьей стороны), то участие России в сирийском конфликте проявляется во всех трех формах, в Ливии — в двух последних формах, а в Йемене — лишь в качестве третьей стороны. Обычно объяснение данной вариативности сводят к интерпретации разнопорядковости тех российских интересов, которые присутствуют в каждом из данных конфликтов. Однако сопоставление трех кейсов на основе современных теоретических подходов, объясняющих интернационализацию внутригосударственных вооруженных конфликтов, позволяет предположить, что пересечение мотивации и возможностей может являться более продуктивной концептуально-аналитической рамкой для объяснения указанной вариативности в ближневосточной политике России.